Искусство не обязано нравиться

«Слово «нравится» категорически запрещено в искусстве. Нравиться может девушка, закуска к водке. А искусство — это вопрос подготовленности: насколько вы готовы к определённому уровню или насколько искусство готово к вашему восприятию». - 
Паола Волкова, цитата из книги «Мост через бездну. Импрессионисты и XX век».

Мы слишком привыкли судить обо всём мгновенно. Нравится — не нравится. Красиво — некрасиво. Понятно — непонятно. Интересно — скучно. Современный человек словно носит с собой невидимый пульт, на котором существует всего две кнопки: одобрить или отвергнуть. И, пожалуй, нигде эта привычка не обнаруживает свою ограниченность так ярко, как при встрече с искусством.

Фраза Паолы Волковой звучит почти вызывающе: слово «нравится» в искусстве должно быть запрещено. На первый взгляд это кажется преувеличением. Ведь разве мы не имеем права сказать, что нам нравится картина, музыка, книга, спектакль? Разумеется, имеем. Но Волкова говорит не о праве на личную симпатию. Она говорит о другом: категория «нравится» слишком бедна, чтобы быть мерой искусства.

Искусство вообще не обязано доставлять удовольствие. Оно может тревожить. Раздражать. Пугать. Оскорблять наше чувство гармонии. Вызывать растерянность. Заставлять отводить взгляд. Оно может оставить человека в тяжёлом молчании или, напротив, породить сопротивление и даже гнев. Иногда именно произведение, которое сначала не понравилось, оказывается тем, к которому человек возвращается спустя годы. В этом и заключается важное различие между удовольствием и художественным переживанием.

Красивый пейзаж может понравиться сразу. Мы видим солнечный свет, лес, реку, узнаваемую природу — и испытываем приятное чувство. Но что делать с поздним Рембрандтом, где старость и человеческая боль лишены всякой декоративности? Что делать с мрачными образами Гойи? С трагическим миром Достоевского? С разорванной формой Пикассо? С музыкой, которая не ласкает слух, а заставляет человека переживать внутренний конфликт? Если единственным критерием становится «мне приятно», огромная часть мировой культуры оказывается за пределами нашего восприятия.

И здесь возникает главный смысл слов Волковой: искусство требует подготовленности. Подготовленность — это вовсе не снобизм и не набор выученных фамилий. Это способность смотреть дольше нескольких секунд. Способность не отворачиваться от того, что непонятно. Желание задавать вопросы. Знание исторического контекста. Понимание художественного языка. И самое главное — внутренняя готовность признать, что произведение может быть сложнее нашего первого впечатления о нём. Человек, впервые увидевший картину импрессиониста, может сказать: «Всё размыто». И формально он даже будет прав. Но если он знает, что художника интересовало не фотографическое воспроизведение предмета, а движение света, изменчивость воздуха, мгновенность зрительного впечатления, то перед ним возникает уже совсем другая картина. Пятно перестаёт быть пятном, мазок перестаёт быть небрежностью, недоговорённость становится художественным языком. То же происходит практически со всем великим искусством. Чтобы по-настоящему услышать Баха, недостаточно просто включить музыку фоном. Чтобы читать Данте, нужно знать мир, в котором он жил. Чтобы понять древнерусскую икону, бессмысленно оценивать её по законам академического реализма. Чтобы увидеть революционность Моне, необходимо хотя бы приблизительно представлять, что существовало в живописи до него.

Именно поэтому история искусства — это не склад красивых изображений. Это огромный разговор человечества с самим собой, продолжающийся тысячелетиями. Каждый великий художник входит в этот разговор уже после кого-то и отвечает кому-то. Рембрандт знает своих предшественников. Мане спорит с музейной традицией. Импрессионисты спорят с академизмом. Сезанн спорит уже с самим импрессионизмом. А художники XX века начинают спорить с самим понятием изображения.

Если зритель не слышит предыдущих реплик этого разговора, современное произведение может показаться ему бессмысленным. Он словно вошёл в зал посреди долгой дискуссии и возмущается: «Почему они говорят именно об этом?» Но разговор начался задолго до его прихода. Поэтому Волкова говорит не только о подготовленности зрителя, но и о своеобразной встрече двух сторон: человека и произведения.

Иногда мы действительно ещё не готовы к определённому искусству. Есть книги, которые невозможно прочитать в двадцать лет так же, как в пятьдесят. Есть музыка, которую в юности считаешь скучной, а спустя десятилетия неожиданно слышишь почти как собственное признание. Есть картины, мимо которых когда-то проходишь равнодушно, а однажды останавливаешься перед ними и уже не можешь уйти. Изменилась ли картина? Нет. Изменился человек. Он приобрёл опыт любви, утраты, одиночества, надежды, страха, разочарования. И произведение, раньше молчавшее для него, внезапно начинает говорить. Наверное, именно поэтому великие произведения переживают своих создателей. Они способны вступать в новый диалог с каждым поколением.

Но в словах Волковой скрывается ещё одна чрезвычайно важная мысль: не только зритель может быть не готов к искусству — искусство тоже может оказаться не готово к зрителю. История знает множество произведений, которые публика первоначально отвергала. Новаторство часто вызывает раздражение именно потому, что ломает привычный язык восприятия. Человек приходит в музей увидеть то, что он уже умеет понимать, а художник предлагает ему то, чему ещё только предстоит научиться. Так происходило с импрессионистами. Сегодня пейзажи Моне или Ренуара кажутся почти воплощением гармонии и красоты. Их печатают на открытках, календарях и чашках. Но современники нередко воспринимали такую живопись как незавершённость, небрежность и почти издевательство над профессией художника.

Парадокс истории искусства состоит именно в этом: то, что одна эпоха считает безобразием, следующая может признать классикой. Значит, мгновенное общественное одобрение тоже ничего не доказывает.

Однако существует опасность прочитать слова Волковой слишком буквально и превратить их в оправдание любого произведения. Можно сказать: «Вы этого не понимаете, потому что вы недостаточно подготовлены». Такая позиция чрезвычайно удобна для посредственного искусства. Но далеко не всякая непонятность является глубиной, не всякая провокация является художественным открытием, не всякая бессмыслица становится философией только потому, что её выставили в галерее. Подготовленность зрителя должна означать не покорность авторитету, а способность к более точному суждению. Зрелый зритель имеет полное право отвергнуть произведение. Но между словами «мне не нравится» и «я понимаю, что здесь сделано, зачем это сделано и почему считаю результат художественно слабым» существует огромная дистанция. Первое — реакция, второе — суждение.

Современная культура постепенно приучает нас именно к реакциям. Изображения пролистываются за секунды. Музыкальное произведение должно за несколько мгновений удержать внимание. Книга конкурирует с бесконечной лентой коротких сообщений. Человек всё реже остаётся наедине с одним произведением достаточно долго, чтобы произошло настоящее восприятие. Отсюда возникает один из главных кризисов отношения к искусству. Мы требуем, чтобы оно понравилось нам мгновенно, но великое искусство часто требует противоположного: чтобы мы задержались, посмотрели ещё раз, подошли ближе, отошли дальше, замолчали, прочитали, вернулись, иногда даже поспорили с собой.

Встреча с искусством — это не потребление. Она требует усилия. Возможно, именно это современному человеку труднее всего принять. Мы привыкли, что окружающий мир должен быть адаптирован под нас: интерфейс обязан быть интуитивным, фильм — увлекательным с первых минут, музыка — цепляющей, информация — короткой, изображение — эффектным. Но произведение искусства не обязано быть удобным. Перед «Ночным дозором» Рембрандта, «Герникой» Пикассо или поздними полотнами Ван Гога человек встречается не с товаром, который должен понравиться покупателю. Он встречается с чужим сознанием, с чужой эпохой, с другим способом видеть мир. И эта встреча всегда предполагает риск - мы можем ничего не почувствовать, можем не понять, можем ошибиться, но именно способность выдержать эту неопределённость и делает человека настоящим зрителем. Поэтому фраза «мне не нравится» вовсе не должна быть окончанием разговора об искусстве. Напротив, иногда это его начало. Почему не нравится? Что именно вызывает сопротивление, форма, сюжет, цвет, непривычный художественный язык? Или произведение говорит о чём-то таком, о чём нам самим неприятно думать? Эти вопросы гораздо интереснее простой оценки.

Искусство вообще редко открывается тому, кто приходит к нему только за подтверждением собственного вкуса. Оно открывается тому, кто допускает возможность изменения. Наверное, именно это и означает настоящая культурная подготовленность: быть способным не только оценивать произведение, но и позволить произведению оценить тебя. Проверить пределы твоего восприятия, показать тебе то, чего ты раньше не замечал, разрушить привычный образ мира, и после этой встречи оставить тебя немного другим человеком. Тогда вопрос «нравится ли мне эта картина?» действительно становится почти несущественным. Возникают гораздо более серьёзные вопросы: Что со мной сделало это произведение? Что я увидел благодаря ему? Что я понял о человеке, времени и самом себе? И, возможно, именно с этих вопросов начинается подлинное восприятие искусства.