Безмолвный диалог

Вместо предисловия

Научиться не только смотреть, но и видеть

Когда-то великий советский композитор Дмитрий Дмитриевич Шостакович сказал, что в школе нужно обучать не только букве и цифре, но и ноте. Я бы добавил к этой мысли ещё одно: кроме буквы, цифры и ноты, человека нужно учить видеть. Не просто смотреть на картину — видеть её.

Я часто вспоминаю свою школу. В начальных классах уроки изобразительного искусства тогда назывались просто — уроками рисования. Наша учительница, Аганета Абрамовна Чужинова, иногда приносила в класс большую коробку, и мы с нетерпением ждали: какое же «чудо» на этот раз появится из неё?

Коробка раскладывалась особым образом: одна её стенка становилась задним фоном, другая — подставкой для маленькой экспозиции, а две боковые ограничивали пространство справа и слева. Внутри неизменно находились три геометрические фигуры — шар, цилиндр и призма. Фигуры оставались теми же, но каждый раз менялись цвет задника, цвет самих фигур, освещение.

И начиналась игра.

Почему на белом шаре вдруг появился жёлтый оттенок, если сам шар белый? Почему на чёрном фоне он кажется почти ослепительно белым, а рядом с красным приобретает розоватый окрас? Почему одна грань призмы голубая, а другая, скрывающаяся за поворотом формы, становится густо-синей?

Потом на столе появлялась самая обыкновенная настольная лампа.

Учительница переставляла её то вправо, то влево, поднимала выше, опускала ниже, и перед нами происходило настоящее маленькое чудо: предметы менялись. Вернее, сами предметы оставались прежними — менялось наше восприятие.

По столу ползли тени. Иногда длинные и страшноватые, иногда короткие и смешные. Мы смеялись над их причудливыми очертаниями, а потом вдруг обнаруживали ещё более удивительную вещь: оказывается, тень вовсе не обязательно бывает серой или чёрной.

У тени тоже есть цвет!

Наверное, именно тогда, сами того не понимая, мы впервые знакомились с тем, что много позже я назову языком живописи.

В старших классах другой наш учитель рисования, Мария Игнатьевна Бенке, рассказывала уже о свойствах предмета в пространстве. Но кое-что мы знали ещё с начальной школы. Мы знали: чем дальше от нас находится предмет, тем меньше он кажется. Знали, что дальние предметы становятся холоднее по цвету. Знали, что свет меняет цвет вещи, а окружающие предметы способны отражаться друг в друге.

Термины я почти все забыл. Да и говорили ли нам тогда этими терминами — честно говоря, уже не помню. Но осталось другое. Осталось ощущение.

Когда ещё школьником я впервые попал в Русский музей, а затем в Эрмитаж, я мог подолгу стоять перед полотнами великих мастеров совершенно заворожённый. Одни картины заставляли меня буквально замирать. Перед другими возникало почти физическое желание уйти — иногда как можно скорее.

Но почему?

Почему одно полотно притягивает взгляд так, что невозможно оторваться, а другое оставляет равнодушным? Почему перед одной картиной вдруг возникает благоговейное чувство, хотя ты ещё ничего о ней не знаешь? Почему художник, умерший двести или триста лет назад, способен заставить тебя, человека совершенно иной эпохи, переживать страх, радость, тревогу, одиночество, покой?

Я чувствовал: здесь происходит какая-то игра. И спасибо моим школьным учителям — я уже понимал, что художник играет светом, цветом, формой, пространством. Но что это за игра? Каковы её правила? Почему мой взгляд идёт именно туда, куда ему словно приказали идти? О чём пытается рассказать мне художник? Этого я тогда не понимал.

Потому что ещё не знал того художественного языка, на котором говорит картина.

Много позже я начал читать, смотреть, изучать всё, что было мне доступно: книги по живописи, искусствоведческую литературу, работы художественных критиков, музейные описания, альбомы великих мастеров. Учился медленно. Учился смотреть. И однажды произошло событие, которое я помню до сих пор.

Во время очередного посещения Эрмитажа я проходил мимо одной картины. Проходил совершенно спокойно, даже не собираясь останавливаться. Но боковым зрением вдруг «зацепил» небольшой участок полотна. Я сделал ещё несколько шагов — и остановился. Возникло странное ощущение. Словно кто-то сказал: «Что-то не так. Жаль, что ты так быстро уходишь, даже не взглянув на меня».

Разумеется, никакого голоса я не слышал. Просто что-то заставило меня обернуться. Я вернулся к картине. И стал смотреть. Сначала на один фрагмент. Потом на другой. И вдруг поймал себя на совершенно удивительной мысли: картина разговаривает со мной! Не в переносном, красивом литературном смысле. Она действительно вела мой взгляд. Из одной точки — в другую. От светлого пятна — к тёмному. От лица — к руке. От руки — к предмету. От него — в глубину пространства.

Цветовые акценты словно вспыхивали в сознании. Один мазок заставлял остановиться, другой — двигаться дальше. Свет выделял главное. Тень скрывала второстепенное. Предметы вступали между собой в отношения, которых прежде я просто не замечал.

Я уже не просто смотрел на картину. Я начал её изучать! Это было ощущение, сродни прозрению. Наверное, именно тогда я впервые по-настоящему понял, что великое живописное произведение — это не просто поверхность холста, покрытая краской. Это высказывание. Это рассказ. Иногда — исповедь. Иногда — спор. Иногда — крик. Иногда — едва различимый шёпот. И у него есть свой язык. Свой словарь. Своя грамматика. Своя интонация.

Композиция, перспектива, цвет, свет, тень, ритм, линия, масштаб, фактура, направление мазка, пустое пространство — всё это не случайные технические приёмы. Это слова художника!

И в тот момент мне пришла ещё одна мысль: как же много теряет человек, который этого голоса не слышит. Он может пройти по Эрмитажу. По Русскому музею. По Лувру. По Прадо. По Уффици. Увидеть тысячи великих полотен — и не встретиться ни с одним из них.

Он посмотрит на Рембрандта и увидит старика. Посмотрит на Веласкеса — увидит людей в старинных костюмах. На Шишкина — лес. На Айвазовского — море. На Репина — толпу. На Серова — чей-то портрет.

И уйдёт.

Потому что между «посмотреть» и «увидеть» лежит огромное расстояние.

Цель этой книги очень скромна. Я не собираюсь превращать читателя в искусствоведа. Не собираюсь учить, какие картины ему должны нравиться, а какие нет. И уж тем более не хочу составлять очередной перечень «великих произведений, которые обязан знать культурный человек».

Мне хочется совсем другого. Мне хочется хотя бы немного сократить то расстояние, которое существует между человеком и картиной. Попытаться объяснить язык, на котором художник говорит со зрителем. Показать, почему взгляд входит в картину именно здесь. Почему движется именно туда. Почему один цвет тревожит, а другой успокаивает. Почему художник оставил часть полотна почти пустым. Почему одна фигура освещена, а другая скрыта в полумраке. Почему предмет, который кажется второстепенным, иногда оказывается ключом ко всему произведению. Почему линия горизонта находится именно там. Почему персонаж смотрит не на нас, а куда-то за пределы картины. И почему иногда один маленький мазок способен рассказать больше, чем целая страница текста.

Мне хочется помочь читателю услышать этот безмолвный разговор. Потому что художники продолжают говорить с нами. Говорят сквозь века. Из музейных залов. Из старых альбомов. Из потемневших полотен. Из ярких красок. Из света. Из тени. Из взглядов людей, давно покинувших этот мир.

Но, чтобы картина заговорила, мало быть зрителем. Нужно стать ещё и слушателем. И если после прочтения этой книги вы однажды войдёте в музей, остановитесь перед картиной, мимо которой прежде прошли бы не задерживаясь, и вдруг почувствуете, что она удерживает ваш взгляд…

если заметите, как художник ведёт вас по своему полотну…

если увидите то, чего прежде не замечали…

если хотя бы одна картина однажды заговорит с вами, —

значит, эта книга была написана не напрасно.

Я желаю вам успехов на этом пути. И главное — учитесь не только смотреть на живопись. Учитесь её видеть.

Текст моих размышлений доступен по ссылке - 

https://drive.google.com/file/d/1fpSOdkCRGwpEHjI4kDTo0LuLmdnMSg3W/view?usp=sharing